Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
... III
ЛУЧ СВЕТА ВО ТЬМЕ
Случилось как-то, что старуха-баба, прислуживавшая инокине Марфе,
невыносимо начадила в избе, и притом как раз в такое время, когда обычно
заглядывал в избу пристав. Тот заглянул и тотчас раскричался на старуху, а
к инокине Марфе обратился со словами:
— Изволь-ка выйти на крылечко... Да побудь там, пока я здесь чад
выпущу в сени... А то еще угоришь, и мне из-за тебя в ответе не быть бы...
Она повиновалась беспрекословно и вышла на крыльцо — и странное вдруг
испытала ощущение... Это был первый ее выход с начала весны; солнце
светило ярко, от леса тянул легкий ветерок, насквозь пропитанный смолистым
ароматом сосен и елей; птички, какие-то малюсенькие краснозобые птички,
превесело перепархивали с куста на куст, с дерева на дерево, старательно и
неутомимо выводя и высвистывая свои незатейливые, но гармоничные песенки.
Инокиня Марфа присела на крылечке и даже сама себе удивилась: она и
птичек заметила, и даже песенку их как будто запомнила... И у ней на
мгновение мелькнула в сознании мысль: «Птички сюда издалека летели, и на
Белом озере были...»
— Ступай-ка в избу, там теперь чаду нет, — раздался над нею голос
пристава, и его слова прервали нить ее мыслей на полуслове.
Она машинально поднялась и, не оглядываясь кругом, вернулась вновь в
свою могилу. И ей даже на память не пришли те мысли, которые были навеяны
на нее щебетанием птичек.
После этого прошло еще около месяца. И вдруг произошло нечто совсем
необычайное: пристав не явился как-то ни разу в день. Не явился и на
другой день... Даже инокиня Марфа это заметила и уже собиралась о нем
спросить, как вдруг дверь отворилась настежь, и в избу, без шапки, вошел
пристав и не стал ходить козырем вокруг да около, а стал около притолоки
навытяжку и пропустил в избу какого-то другого мужчину средних лет и
благообразной наружности. В руках у того был какой-то свиток.
— Это, что ли, инока Марфа? — спросил новоприбывший вполголоса у
пристава.
— Она самая и есть, — отвечал пристав. — Изволь-ка встать, —
продолжал он, обращаясь к затворнице, — государева указа слушать...
Она поднялась с лавки так же машинально, как тогда по приказу
пристава поднялась с крылечка, и приготовилась слушать, совершенно
равнодушная к тому, что ей собирался читать неизвестный посланец государя.
«Куда же меня сошлют? В Соловки, в Пелым?» — смутно мелькнуло в ее
сознании.
И она стала слушать, не вникая, почти не отдавая себе отчета в
словах, долетавших до ее слуха.
— А посему изволил великий государь, — громогласно читал посланец, —
по неизреченному своему милосердию и благости, изменника своего жену,
Ксению Иванову, а в иночестве Марфу, помиловать... приказать ее из
Толвуйского заонежского погоста отправить на Бело-озеро, где сосланы живут
ее, Марфы, дети, да его же, изменника государева, сестра и зять... а
оттоле всех их вкупе сослать, не разлучая, в Юрьев-Польский уезд, в
вотчину Клин, что прежде было Романовых, а ныне на него, великого
государя, отписана.
«Что это он читает? Зачем он издевается надо мной? Зачем мучает?» —
зашевелилось на душе у инокини Марфы.
— Слышала, чай? — нетерпеливо спросил пристав, удивленный молчанием
несчастной и недоумением, которое выразилось на ее лице.
Но тот, что читал указ государев, по-видимому, понял тягостное
внутреннее состояние инокини Марфы; он стал неторопливо и спокойно
истолковывать ей прочтенное. Когда он ей объяснил, что ее приказано везти
на Бело-озеро и разрешено ей жить с детьми, она вдруг страшно вскрикнула и
как сноп повалилась на землю.
— Ну-у! Наделал дела — растолковал! — воскликнул пристав и бросился
приводить несчастную в чувство.
Когда же она наконец очнулась и вполне пришла в себя, тогда стала
Христом Богом молить, чтобы еще раз был прочитан указ государев, и
посланец его прочел и добавил даже, что везти ее приказано из Толвуя
немедленно и чтобы она была готова в путь назавтра спозаранок.
И вот в тот день вечером, после того как окончены были ее немудреные
сборы в дорогу и весь ее бедный скарб был связан в два небольших узла, —
она в первый раз после поселения своего в Толвуе молилась сознательно,
горячо, молилась, влагая всю душу свою в слова молитвы, и когда дошла до
молитвы «Утешителю, Душе Истинный», то почувствовала какую-то необычайную
сладость на душе и потом на щеках своих что-то жгучее, горячее... И эти
первые слезы после нескончаемо долгого нравственного оцепенения сняли
камень с души ее: она проплакала всю ночь, и эта ночь была одною из
счастливейших в ее жизни.
Лето шло к концу. «Илья» был на дворе. С Бела-озера начинали подувать
резкие и холодные ветры, а утром и вечером все видимое из Мурьинского
погоста пространство озера заволакивалось густыми туманами. Княгиня Марфа
Никитична уже не выпускала Мишеньку и Танюшу на берег иначе, как после
полудня, пока еще хоть немного пригревало солнышко, да и то нарядив детей
в теплые кафтанчики, которые она выхитрила и выкроила им из своей старой
камчатой* телогреи, а сестрица Настасья Никитична с Ульяной Семеновной
сшили деткам.
_______________
* Сшитая из камки — шелковой цветной ткани с узорами.
Всех мурьинских опальных немало удивляло одно, недавно проявившееся
условие их одинокой и горемычной жизни в далекой ссылке: их пристав,
человек придирчивый и мелочный в исполнении своих обязанностей, как-то
вдруг изменился к лучшему в своих отношениях к Романовым и Черкасским.
Бывало, прежде он пребывал безотлучно в Мурье, следил за каждым шагом
князя и княгини, ворчал даже на выходы в церковь, урезывал отпускаемые на
IV
И РАДОСТЬ — НЕ В РАДОСТЬ
Прошло еще три года, и на Руси совершилось много важных событий. Царь
Борис вступил в борьбу со смутой, которая ополчилась против него в лице
загадочного Лжедмитрия, прикрывавшегося тенью невинно загубленного
Углицкого страдальца. В самый разгар борьбы Борис умер, передав бразды
правления в слабые руки юного Федора, который попытался продолжать борьбу
далее; но измена поднялась отовсюду, грозный враг одолел — и Федор
Борисович пал в борьбе... Все это совершилось так быстро, что на окраинах
Московского государства еще не успели получить вести о кончине царя
Бориса, как уже дьяки и подьячие опять сидели за работой и наспех писали
во все концы Русской земли о кончине царя Федора Борисовича и о вступлении
«на прародительский престол законного, прирожденного великого государя
Дмитрия Ивановича».
Нескоро доходили эти важные вести и до отдаленных городов, лежавших
на востоке и севере Руси; еще дольше, еще медленнее проникали они в
отдаленные поселки и обители, лежавшие в глухих местах. Потому и
немудрено, что даже и тот дьяк, который был новым государем отправлен в
Антониев Сийский монастырь «с тайным делом», приехал в эту дальнюю обитель
уже по первопутку и, надо сказать правду, насмерть перепугал старого
игумена Иону.
— Ты, старче, кого в церкви Божией за службой поминаешь? — спросил
игумена дьяк, едва переступив порог обители и предъявляя ему свои
полномочия.
— Как кого? Вестимо, господин дьяк, поминаю, кого нам указано: по
преставлении царя Бориса, поминаю законного его наследника, великого
государя Федора Борисовича, и матерь его Мар...
Дьяк резко перебил его на полуслове.
— Изволь это тотчас отменить и поминать ныне благополучно
царствующего, законного государя Дмитрия Ивановича. Вот тебе о том и указ
от патриарха Игнатия.
Игумен вдруг изменился в лице: крайнее смущение выразилось в его
широко открытых глазах, губы шевелились без слов и язык «прильпе к
гортани»... Он долго не мог оправиться от своего волнения, не мог
произнести ни звука, не решался даже принять патриаршей грамоты, которую
ему протягивал дьяк.
— Что же ты? Читай грамоту...
— Не... не см...е...ю читать, го-го-спо-дин дьяк! — пробормотал
игумен Иона, заикаясь от страха. — Не ведаю, о каком патриархе ты говорить
изволишь... У нас господин патриарх Иов поминается.
— Ну был Иов, а теперь Игнатий! Был царь Федор, да волею Божьего
помре, ну и теперь стал царем Дмитрий на Москве! Русским тебе языком
говорят...
— Дозволь узнать, господин дьяк, — как-то особенно смиренно и
принижено заговорил игумен Иона, запуганный строгим дьяком, — и патриарх
Иов тоже волею Божьею...
— Нет, не Божьею, а царскою волею сведен с патриаршего престола и
заточен в Старицкий монастырь. Да читай же грамоту: там все написано!
Совершенно оторопевший и растерявшийся старик игумен взял наконец
грамоту, стал ее читать — и дьяк видел, как тряслись его желтые сморщенные
руки. Дочитав грамоту до конца, игумен положил ее на стол, перекрестился
на иконы и, обращаясь к дьяку, сказал более спокойным голосом:
— Что еще приказать изволишь, господин честной?
Дьяк полез за пазуху и вытащил другой столбец.
— Здесь у тебя в обители находится сосланный Годуновым опальный
боярин Федор Романов, в иночестве Филарет...
— Находится, господин дьяк, и коли дозволишь правду тебе сказать,
солоно всем нам от него приходится... Ох, как солоно!
Дьяк прищурил глаза, всматриваясь в лицо игумена, и процедил сквозь
зубы:
— А почему бы так?
— Уж привередлив очень... Ничем-то на него не угодишь. Приказано нам
было, чтобы у него в келье малый жил, как бы для услуги, нам чтобы его
речи знать, и тот малый ему полюбился и стал от нас речи утаивать. Мы
этого малого из его кельи взяли, а на место его старца Иринарха к нему
послали; а он, изменник государев, на того старца и про гневайся.
— Не изволь государеву родню таким словом обзывать, коли в ответе
быть не хочешь! — строго заметил дьяк.
— Да какая он родня государю Федору Борисовичу! — возразил было
растерявшийся игумен.
— Не Федору Годунову, которого в живых нет, а нонешнему, природному
государю Дмитрию Ивановичу. И вот указ государя о том, чтобы инока
Филарета из заключения здешней обители освободить, у пристава Воейкова
из-под начала взять и представить на его государевы очи.
Тут уж игумен Иона до такой степени растерялся, что только поклонился
дьяку и развел рукой, как бы желая этим сказать: «Твоя, мол, воля! Что
хочешь, то и делай!»
— Веди же ты меня к нему немедля — указ государя ему объявить. А там
уж от дальнего пути не грех отдохнуть.
— Пожалуй со мною, господин дьяк, — заторопился игумен Иона, очень
довольный тем, что он хоть как-нибудь мог наконец избавиться от этой
тяжкой беседы и скрыть овладевшее им смущение.
Он повел дьяка через монастырский двор, обстроенный пятью-шестью
избами и не везде огороженный городьбою, местами развалившеюся, местами,
очевидно, растасканною на топливо. На пути, у одной из изб, государева
дьяка встретил пристав Воейков, суровый, высокий и худощавый человек.
Низко кланяясь, он уступил дорогу в сени игумену и дьяку и поспешил
отворить дверь из сеней в избу, служившую кельей Филарету.
Переступив порог избы и перекрестившись на иконы, дьяк увидел перед
собою ссыльного инока, стоявшего у окна с толстою писанною книгой в руках.
Дьяк отвесил ему низкий поклон и невольно вперил в него изумленный взор...
Перед ним стоял высокий мужчина, лет под шестьдесят, сильно
поседевший и исхудавший за последние годы тяжкой ссылки, но все еще
прекрасный собою, осанистый и величавый. Большой ум светился в его темных
живых глазах, которые по временам загорались ярким пламенем и приобретали
дивную, чарующую, подавляющую силу.
Густые, серебрившиеся сединою волосы волнистыми прядями спадали ему
на плечи из-под простой черной скуфейки, а окладистая борода спускалась
почти до половины груди на потертую и поношенную черную рясу...
Но могучая, прекрасная фигура Филарета производила в общем такое
сильное впечатление, что нельзя было под этою убогой одеждой, среди этой
убогой кельи не угадать большого боярина, человека властного и гордого,
привыкшего повелевать и внушать к себе уважение. Ответя спокойным кивком
головы на поклоны дьяка, Филарет, вероятно угадавший в нем посланца
издалека, отложил книгу на аналой и устремил на дьяка пытливый,
вопрошающий взор.
— К твоей милости с указом государевым, — заговорил дьяк, совсем не
тем тоном, каким он говорил с игуменом Ионой.
— Читай, готов слушать.
Дьяк развернул столбец и стал читать указ великого государя Дмитрия
Ивановича о том, что он, радея о благе всех своих родичей, повелеть
соизволил всех бояр Романовых, а в том числе прежде всех Федора Никитича,
в иночестве Филарета, из ссылки вызвать в Москву, возвратить им сан
боярский и все отнятые у них поместья и вотчины. Филарет слушал чтение
дьяка с сосредоточенным вниманием, ничем не выказывая волновавшие его
чувства. При имени «великого государя Дмитрия Ивановича» густые брови его
сдвинулись на мгновение и в глазах мелькнуло что-то странное — не то
удивление, не то презрение, — но он не перебил дьяка ни одним вопросом, не
справился об участи Годуновых, как игумен Иона... Даже не выказал радости
ввиду освобождения от ссылки и заточения.
Дьяк кончил чтение и с поклоном подал указ Филарету, а тот указ
принял и сказал только:
— Благодарю Бога и великого государя за милость ко мне.
Дьяк помялся на месте и решился задать вопрос:
— Когда тебе угодно будет ехать? Мне приказано просить тебя
пожаловать в Москву без всякого мотчанья* и не мешкая нигде в пути.
_______________
* Старинное — медление, мешкание. (Примеч. авт.)
— Отдохни с дороги, — благосклонно ответил Филарет, — а я к пути
всегда готов.
И опять ни в голосе его, ни в выражении лица не было ни тени
волнения, радости или тревоги... Но зато и на игумена Иону, и на пристава
Воейкова смотреть было жалко — так они вдруг опешили, принизились и
растерялись. Когда дьяк, отвесив Филарету поклон, направился к дверям
вместе с игуменом, пристав не вытерпел, вернулся из сеней в келью и стал
отбивать перед Филаретом поклон за поклоном, приговаривая:
— Милостивец, не погуби!.. Если в чем согрубил — не погуби, не взыщи
на мне, окаянном!
— Взыскивать с тебя мне нечего... Ты исполнял волю пославших тебя, —
спокойно и твердо сказал Филарет. — Иди с миром.
Пристав не заставил себе повторять это ясно выраженное указание на
то, что инок Филарет желал остаться наедине с самим собою; кланяясь, он
попятился к двери и скользнул за нее ужом.
Но когда дверь за ним закрылась и Филарет остался один в своей убогой
келье, он поддался вполне тому волнению, которое овладело им с первых слов
выслушанного им указа и подавление которого стоило ему невероятных усилий
воли. Он быстро подошел к окну, опустился на лавку развернул царский указ
и стал жадно пробегать его глазами.
«Великий государь Дмитрий Иванович! — шептал он про себя с улыбкой
презрения. — Обманщик наглый. Ставленник польский и казацкий... И на
престол попущением Божьим... И где слава, где мощь всесильного лукавством
царя Бориса?.. Темны и неизведаны пути Господни...»
И не льстили ему, не привлекали его те милостивые речи, с которыми
обращался к нему новый «великий государь», дерзко и самовольно называвший
его своим родичем, суливший все блага жизни... Ему легче было вспомнить
обо всех ужасах перенесенной им опалы, разорения и ссылки, нежели о тех
почестях, милостях и богатствах, которые ему предстояло получить из рук
самозваного царя Московского, каким-то невероятным чудом вознесенного на
высоту престола.
— Но как же быть? Что делать? Как решиться идти в обман и об руку с
обманщиком? А если не идти, если презреть его...
Мысль о жене, о детях, о свидании с ними вдруг властно вторглась в
эти рассуждения и помыслы и вызвала слезы на глазах подневольного
отшельника.
— Детушки, детушки милые! — воскликнул он почти громко и не мог
сдержать рыданий... Рыдая, опустился он на колени перед иконою Спаса,
висевшей в углу, и стал молиться и плакать и изливать горячую исповедь
души перед Богом, души, давно наболевшей от всех бедствий и зол, какие на
него так обильно пролились за последние годы — на него, ни в чем не
повинного и так страшно, так беспощадно испытуемого судьбою! И вот теперь,
вслед за этими горестями и бедствиями, надвинулась на него новая волна,
против которой еще труднее будет устоять; будущее манит его счастьем,
свиданием с родными и близкими, манит мирскими благами, от которых он
успел отвыкнуть, которые научился презирать... Но для того чтобы
достигнуть этого счастья и этих благ, надо было нарушить мир души своей,
порвать со своею совестью, поклониться кумиру, который должно бы
повергнуть во прах.
— Что делать, что думать мне? Куда стопы мои направить?! — скорбно
взывал он в молитве своей, и луч света, озаривший душу его после долгого и
восторженного умиления перед Всеблагим, указал ему наконец выход из этой
тьмы противоречий, лжи и обмана...
— Кто знает пути Господни? Кто дерзнет похвалиться, что они ему ясны
и видимы? Мирские блага меня теперь не соблазнят, и власть не привлечет
меня, и суета не ослепит своим коварным блеском!.. Нет больше во мне
боярина Романова: он обратился в инока смиренного, и это смирение должно
теперь спасти меня от соблазна... Эта ряса, которую надел я против воли,
которую я ненавидел долго, как тяжкие оковы, с которою потом я свыкся и
примирился, эта ряса, которую нельзя стряхнуть с себя и сбросить, как
сбрасываем мы одежды мирские, — она теперь послужит мне бронею против зол
и соблазна, она мне не дозволит занять места на пиршестве иезавелином... И
если даже я только детей своих спасу от уз обмана и лжи, укрою от зла, —
разве этого мало? Разве не стоит для этого идти туда, где зло водворилось,
и зло и обман сносить до той поры, тюка Господь не укажет ему предела, не
потребит его гневом Своим?..
И он опять стал плакать и молиться, и просить у Бога сил и помощи в
предстоящей ему борьбе, и молился долго... День уж вечерел, когда он
поднялся с молитвы, успокоенный, примиренный со своею совестью и готовый
вполне сознательно сказать себе:
— Да будет во всем Его святая воля!
V
БУРЯ НАДВИГАЕТСЯ
Осень 1608 года стояла удивительно теплая, тихая, сухая. Сентябрь уж
шел к концу, а лес еще стоял в полном уборе и блистал густою,
ярко-золотистою, то огненно-красною, то багряною листвой. И дни стояли
ясные, нежаркие, при той удивительной прозрачности воздуха и той
поражающей ясности неба, которые свойственны только северной осени.
И как бы в противоположность этой тихой осени богоспасаемый город
Ростов — «старый и великий», как он некогда писался в грамотах, величаясь
перед новыми городами Владимиро-Суздальского края, всегда спокойный,
сонный и неподвижный, словно замерший среди своих старинных церквей и
башен, — в чту осень сам на себя не походил... На улицах заметно было
необычайное оживление и движение; на перекрестках, на торгу, на папертях
церквей — везде граждане ростовские собирались кучками, толковали о
чем-то, советовались, спорили, что-то весьма тревожно и озабоченно
обсуждали. И в приказной избе тоже кипела необычная работа: писцы, под
началом дьяка, усердно скрипели перьями с утра до ночи, а дьяк по многу
раз в день хаживал с бумагами к воеводе Третьяку Сеитову и сидел с ним,
запершись, по часу и более. И сам Третьяк Сеитов был тоже целый день в
суете: то совещался с митрополитом ростовским Филаретом Никитичем, то с
кузнецами пересматривал городскую оружейную казну, отдавая спешные
приказания относительно починки и обновления доспехов и оружейного запаса,
то обучал городовых стрельцов ратному строю и ратному делу. Одним словом,
на всем Ростове и на всех жителях его лежал отпечаток какой-то тревоги,
беспокойства, ожидания каких-то наступающих бед и напастей. Это тягостное
ожидание наполняло умы всех граждан, от старших и до меньших людей, и
потому неудивительно, что главным предметом всех частных бесед, где бы они
в это время ни происходили, были те же ожидания, те же страхи и опасения,
грозившие бедою нежданною и неминучею.
И вот в саду того дома, где в Ростове помещалась инокиня Марфа
Романова со своими детьми, Мишей и Танюшей, и с деверем своим, боярином
Иваном Никитичем Романовым, в один из этих прекрасных и солнечных дней
конца сентября 1608 года шла между Марфой Ивановной и Иваном Никитичем
точно такая же беседа, как и всюду в Ростове, на площадях да перекрестках,
на базарах и в домах.
— Час от часу не легче, — говорила, вздыхая, Марфа Ивановна, — одной
беды избудешь, к другой себя готовь!
— Словно тучи, идут отовсюду беды на Русь, — сказал угрюмо сидевший
около инокини боярин Иван Никитич, — и просвету между туч не видно
никакого! Одна за другой спешит, одна одну нагоняет... Сама посуди: от
одного самозванца Бог Москву освободил, — и году не прошло, другой явился,
а с ним и ляхи, и казаки, и русские изменники... И вон куда уж смуту
перекинуло: под Тушиным Москве грозят, обитель Троицкую осаждают да сюда
уж пробираются, в Поволжье... Спаси, Господи, и помилуй!
— Да неужели они и сюда прийти могут? — тревожно спросила Марфа
Ивановна, невольно бросая взор в ту сторону сада, откуда неслись веселые и
звонкие детские голоса.
— Вчерась получены были вести, будто под Суздалем явились передовые
отряды лисовчиков*. А от Суздаля сюда далеко ли?.. О, да эти змеи лютые
всюду проползут!
_______________
* Лисовчики — название польской легкой конницы.
— Да ведь и в Суздале есть воевода и при нем отряд изрядный, а во
Владимире и зять наш Годунов, Иван Иванович, и рать при нем царская.
Неужели не дадут отпора? Неужели допустят врага сюда?
— Как говоришь ты, сестрица, — не дадут отпора? И дали бы, да тут же
рядом измена, за спиною у тебя. Везде-то шаткость, ни на кого надежды
возложить нельзя, ни друга, ни брата, ни кровного. А ты об отпоре
говоришь!
— Так как же быть, по-твоему?
— А по-моему так: заранее меры принять. Я так и брату Филарету
говорил, — вот, к примеру, тебя с детьми я отослал бы, пока есть путь в
Москву. Там все же вернее будет.
— Меня с детьми? А муж здесь чтобы остался? Нет, нет! Ни за что!
— Ну, так сама останься, а детей отпусти со мною. Я все равно сегодня
в ночь поеду.
— Нет, и с детьми расстаться мне не под силу. Сколько муки
натерпелась я в разлуке с ними.
— Мама! Мама! — зазвенели со стороны, из-под густых берез,
серебристые голоса детей. — Гриб нашли! Гриб нашли! Белый, хороший!
И Миша с Танюшей стремглав подбежали к матери, с торжеством подавая
ей свою находку.
— Это я первая увидала! — утверждала Танюша.
— А я... А я его сломал! — оспаривал Миша.
— Ох, вы милые, дорогие мои! — обратилась мать к деткам, обнимая их и
привлекая к себе. — И ты, моя большуха глупенькая! Чуть не невеста уж,
ведь тринадцатый годок пошел, а из-за гриба поспорить готова. И ты, моя
надежда! Грибовник мой! Нет, не расстанусь я больше с вами!
И она обняла детей, стала их горячо целовать и в лоб, и в щеки.
— По нынешнему смутному времени, сестрица, так говорить — Бога
гневить! Разве мы в себе вольны? Или ты забыла, как всех нас разметала
гроза гнева Божия и вихрь разнес нас по лицу земли русской! Как цвет и
гордость нашей семьи погибла? Брат Михаил — красавец, богатырь по силе —
сошел в могилу, а я, больной и хилый, все перенес. Чем ты поручишься, что
и теперь живем не накануне такой же беды? Вот я и думаю, что было бы
неразумно испытывать судьбу, а следует позаботиться теперь же и упредить
опасность.
— Мама, что такое дядя говорит? — пугливо прижимаясь к матери,
проговорила Танюша. — Разве тут нам жить опасно?
— Нет, голубушка! Дядя не об нас и говорил... Ступайте с Мишей,
поищите еще грибов: из одного не сваришь похлебки... А где же пестун
Мишенькин, где Сенька?
— Здесь я, матушка-боярыня! — раздался голос из-за крыльца, и к
инокине Марфе подошел высокий и сухой мужчина, лет сорока пяти, с очень
приятными чертами лица; глаза его светились добротою, и улыбка почти не
сходила с уст его.
— Смотрел я, государыня, любовался, как господин воевода городовых
стражников мушкетной пальбе обучает... Видно, что он не на шутку воевать
затеял, и тогда, пожалуй, точно ворогам несдобровать будет... Жаль только,
что наши мужики ростовские не заодно с воеводою думают.
— А ты почем их думы знаешь? — спросил Иван Никитич, недоверчиво
озираясь на Сеньку.
— Как почему знаю? Я же на торгу ежеден толкаюсь и в храмы Божии
хожу, а мужики теперь все горланами стали — не шепотом говорят.
— Что говорят-то? Ну? — нетерпеливо допрашивал Иван Никитич.
— А вот, одни-то, кто посмирнее, те жалобную песню поют: уж нам ли,
мол, воевать, весь век на печи просидевши! Нам-де, людям мирным, торговым
да пашенным, доспех пристал ли? Иной говорит — за весь свой век тетивы ни
разу не натянул, меча из ножен не вынул... А кто посмелее, те уж прямо
кричат: в нашем городе ни острога нет, ни наряда настенного; коли к нам
ворог придет, надо супротив его не с рогатиной, а с хлебом-солью выйти!..
— Вот тут и говори об отпоре, сестрица! — с горькой усмешкой сказал
Иван Никитич, поднимаясь с места и
...Закладка в соц.сетях
